Любопытный человек Андрей Кончаловский приезжает в Израиль

Андрей Кончаловский

Андрей Кончаловский

Скоро в Израиле мы сможем увидеть два спектакля из трилогии, которую создал на сцене театра имени Моссовета Андрей Кончаловский: «Дядю Ваню» и «Вишневый сад».

Накануне гастролей знаменитый режиссер согласился ответить на несколько вопросов о сегодняшней России и, конечно, о его любви к Чехову.
- Чем вам интересен и близок Чехов, чем он вас «цепляет»?
- Любой гений цепляет всегда. Другой вопрос — чем дальше эти гении удаляются от нас, тем сложнее сделать их произведения для современного зрителя понятными, прочувствованными и эмоциональными. Самое важное — дать зрителю эмоциональное ощущение того, о чем мечтал великий классик. И если это удается, то душа классика вибрирует и оживает. И он снова рядом с нами.
Антон Павлович как-то сказал, что может написать рассказ о чем угодно, и предложил на пари написать о пепельнице. Или его знаменитая фраза – «люди обедают, пьют чай, а в это время рушатся их судьбы». Он трагедию видел всегда за бытовыми, практически ненужными подробностями. И вот эта ненужность его подробностей — она и создает неповторимый абсолютно мир, где все главное происходит за кадром. Это великая драматургия, потому что герои в основном — посредственные люди, которые постоянно ошибаются и делают массу глупостей. Мы их таких и любим – мы ведь любим людей не за то, что они хорошие. А Чехов с ними прощался всю жизнь. Он их любил, потому что они все смертны. Он говорил: «они не знают, что такое жизнь». И когда меня спрашивают, например, о чем эта пьеса – я не могу ответить. И не хочу. Это так же, как говорить – о чем музыка? О чем Девятая симфония Бетховена? О любви.
- В 1970 вы сняли «Дядю Ваню» со Смоктуновским в главной роли. Фильм получил множество международных призов, став признанной классикой. Почему вы решили вновь обратиться к этой пьесе?

 - Можно ставить Чехова каждые пять лет, и всегда будешь разным, если ты сам меняешься. Я не думаю о впечатлении, которое создастся у публики, мне просто интересно, когда я работаю с любым автором, что происходит с ним лично. Я хочу услышать его голос. Вообще я готов умереть в авторе. Чем старше я становлюсь, чем больше работаю, тем более тщательно отношусь к тексту. Не позволяю себе больших вольностей. Это очень трудно и страшно, потому что есть вещи, которые не понимаешь.

Чеховские пьесы — они не о чем-то конкретном. Они большие, как жизнь. Вы же меняете свое отношение к жизни с возрастом. Когда я ставил «Дядю Ваню» в 33 года, у меня было одно представление о жизни, о героях, о людях, о самом себе и т.д. С тех пор прошло уже 47 лет. Мое отношение к Чехову изменилось. Во-первых, потому что я очень много изучал его переписку, очень много изучал его жизнь, его отношение к людям, к женщинам, к мужчинам, к самому себе. Антон Павлович для меня тогда был неким человеком в пенсне с усталыми грустными глазами. Потом он стал моим духовным цензором, человеком, который сидит за моей спиной – я оглядываюсь и смотрю, он кивает или нет.

Чем старше я становился, тем больше я понимал чеховских героев. Дядю Ваню лучше всего сыграл бы Чарли Чаплин. Почему? Потому что дядя Ваня – вовсе не серьезный герой. Это очаровательный, нежный, чистый, наивный человек, который о себе думает гораздо лучше, чем есть на самом деле.

 - Почему вы поставили трилогию в театре, а не сделали, например, киносериал?

 - Я гораздо большее удовольствие получаю в театре, чем в кино. Потому что кино — это производство. Вы понимаете, что такое производство? Пришел утром, надо снять там 424 метра. Люди стоят, дождик идет, снег валит. Надо снять, уехать домой. В театре ты приходишь на репетицию и занимаешься только одним — поиском истины, бескорыстным поиском истины.

Я как-то заметил, что зритель на моих спектаклях в Театре им. Моссовета первые минут 10-15 не может сообразить, где он находится. Не в том смысле, что актеры ходят по сцене без штанов или с автоматами Калашникова, тогда непонятно иное: где там Чехов? А с точки зрения восприятия. Вроде бы пришли на Чехова, а надо смеяться. К нему привыкли как к слишком серьезному, смертельно скучному драматургу. И монологи у него чересчур длинные. Но надо понимать, чьи в них мысли — автора или персонажа. И вот тут начинается самое интересное.

Закладка постоянная ссылка.

Добавить комментарий